Афанасий выражает мнение администрации сайта:

Такие рассказы мы не печатаем. А этот только в качестве образца, чего мы не печатаем. Причины следующие:
1. Пазитива маловато, вернее, нет совсем.
2. Много мата, совсем как в жизни, а мы натурализм не любим.
3. Чернуху не люблю лично я.

Это всё не означает, что рассказ плох. Про плохие мы вообще не разговариваем. Автор молод, а чернушные настроения свойственны молодым. Но это проходит. Чернуху без пазитива вообще легко сочинять, это известно. Рекомендую автору идти путем наибольшего сопротивления. Он человек талантливый. Я не много читаю современного, но, вроде, сейчас такая молодёжная проза? Денежкину прочитал - дрянь. Желаю быстрее пройти этот период. Ещё раз сообщаю всем, что мы любим пазитив. На нашем сайте даже работники органов на секунду забывают о работе, но тут же вспоминают. Натужный смех мы не любим тоже. И злобный смех мы тоже не поощряем. Мы люди простые и любим всё хорошее, и кино мы любим с хорошими концами. Поэтому, хоть все мы сидим по уши в говне, давайте радоваться жизни по мере возможностей.
Прошу не путать меня со страусом.

Когда это вошло привычку – хуй знает. Но когда думаю о чем-нибудь, разговариваю по телефону, лежу в ванне – я рисую на руках длинные полосы. Я делаю это канцелярским ножом, тонким, острым, в общем, идеально пригодным для этой затеи. Остаются неглубокие багровые полоски, главное – чтобы они не пересекались, получается очень клево, честное слово, похоже на вельветовый рубчик. Вельветовый Веня, бля. Это я!
Они быстро заживают, и тогда я рисую новые.
Вот и сейчас, болтаю со Светкой, зажав трубку ухом, и кромсаю свою худющую руку от локтя до запястья. Как по линейке, надрочился уже, чтоб ровненько было!
«Ты придешь сегодня?.. Чего молчишь?… Что делаешь?.. Ты думаешь обо мне? Ну и скотина!» Бла-бла-бла. Я слышал это уже сто тысяч раз.
Ах, Светка! Светулька! Светулечка. Вечно небритые ноги, толстая попа и тоненький голосок. Девочка моя, лапулька.
Вот так вот, можно подрочить на Анжелину Джоли, а ебать приходится Светку, хыгыгы. Лизать ей пизду, говорить всякие нежности, целовать в губы. Слушать, какой говнюк ее папаша, блядь, про ее институт и ее заморочи.
«Лан, Зай, я перезвоню, хоккей?». Я повесил трубку и сунул нож в карман. Покрутился перед зеркалом, опять расковырял прыщик на лбу, расстроился. Бяка, некрасиво.
Пожрать, что ли? Пошел на кухню, поставил чайник, включил телек.
Гребанная реклама, тьфу, блядь. По всем каналам реклама, мозги мои несчастные засирают всякой хуйней, охохонюшки. Я, конечно же, стал ее смотреть. Так скоро собственных желаний не останется, только то, что реклама мне предложит. Поп-культура, киборги, ёптеть. Утром дружно вскочили с кровати, сунули ходули в ливайсы, зашнуровали адидасы, схавали полезный и питательный Данон, затянулись Мальборо, и похуярили на работу. Предварительно вытерев жопу ультрамягкой туалетной бумагой Zeva. Мы-ы счастливы! Ндя…
Я задумался, чего бы я сейчас захотел. Привязать Светку к стояку в ванной и, сидя на корточках, попыхивая ганжем, смотреть, как ее ебут незнакомые мужики, хехе.
И тут же признался, что нечестен сам с собой. Просто раскурился бы, а про Светку это я так, помечтал. Если бы я такое РЕАЛЬНО увидел, я бы охуел, наверное.
Чайник кипел вовсю. Я немного подержал ладонь над струей пара, кусая губы от боли, отдернул руку, выключил газ. Боль – это моя фишка, самая интересная игра. Моя личная игра с самим собой. Если кто-то думает, что это ненормально, то нихуя он не прав. У каждого свои припердоны, как скажет мой дружище Эдик.
Я навел чайку, сделал 2 бутика. Время – час дня. Можно поделать курсач, можно до центра прошвырнуться, пивосика взять, можно, конечно, и в комнате убраться (на этой мысли я весело рассмеялся). Решил к Светке съездить, хоть она и в ебенях живет, от меня на маршрутке минут двадцать. Соскучился.
Передо мной ехали две тетки. Одна другой громко рассказывала, как она готовит какой-то хитрый хавч, что-то там заворачивает в лаваш, потом лаваш заворачивает в фольгу и все это потом - в холодильник. Кулинарка, хозяюшка, бля. Я включил плеер и стал смотреть в окно, на пыльные дома и деревья. Потом закатал рукава рубашки и стал смотреть на свои полосатые руки. Положил их на спинку переднего сиденья и сделал скучающее лицо. Публика глазела на мои свежие порезы, охуевала, и мне было приятно. Эпатаж, мать его.
Вылез на конечной в чудесном расположении духа, купил в палатке полторашку Очакова и попёр к красавице своей. По дороге встретил светкину мамашу, она намылилась куда-то, при параде, на шпильках. Сухо поздоровались, она меня терпеть не может. А тут я еще и с пивом. Ну и хуй с ней, не обломала мне настроение нисколько.
Светка открыла мне ненакрашенная, бледненькая. Когда она в институт не ходит, то целый день по дому шастает в халате и стоптанных тапках. Меня нихуя не стесняется. Даже не причешется никогда. Но все равно милая, я прям в дверях прижал ее к себе и одной рукой под халат полез. В другой полтораху держу, как букет. Лапуля моя, соскучился! Она была теплая под халатиком, даже пахло от нее теплом, домашний запах, приятный. Полез ей в рот языком, отпихнула меня, разувайся, говорит.
Сидим на кухне, пиво пьем. Светка как всегда грузит меня всякой херней, я по привычке мимо ушей пропускаю. «Венечка, ты опять руки порезал, придурок?» Ага. Рассеяно смотрю на свои руки, потом на светкины. У нее повыше запястья засохшая бурая галочка, недавно по накуру стал на ней ножом чертить, она рукой как дернет! Поругались дико. Я прощения тогда просил.
Я сполз на пол, голову Светульке на колени положил. Руку ее взял, каждый пальчик поцеловал, ладошку. Тут мне вспомнился мой утренний загон, и я Светку в ванную потащил, хоть она и сопротивлялась. Бляяя…. Там замачивалось белье, прямо в ванной, стиральным порошком воняет, аж глаза слезятся. Но я уже настроился, мне было похуй. Она явно не догоняла, что я хочу сделать, но когда я вытащил у нее пояс из халата и стал ей руки к трубе привязывать, заорала: «Урод, ты что, сдурел?» Так начала вырываться, что нечаянно засветила мне локтем в глаз. Пиздец! У меня искры посыпались, как в мультиках. Не знаю, что на меня нашло, я ее просто НЕНАВИДЕЛ в этот момент. За то, что эта дура обламывает мне кайф, что двинула мне в глаз, да просто за то, что она тупая толстая сука, за все то, что я раньше от нее терпел.
Я схватил ее за волосы и со всех сил ударил лицом о раковину. Хря-я-сь! Я не ожидал, что удар получится таким сильным, и завелся еще больше. Мне РЕАЛЬНО захотелось убить ее, но я не знал, как. Я весь вспотел, но мозг работал четко и ясно. Я буквально слышал его напряженное тиканье. Я нагнул Светку над ванной и окунул ее голову в мутную от порошка воду. Она стала вырываться, я еле-еле удерживал ее под водой. Она билась за свою жизнь как бешеная, но у меня было более выгодное положение, я всем телом чувствовал, что я сильнее, что у нее просто нет шансов. Не знаю, сколько это продолжалось, но я устал так, как никогда в жизни. Когда она перестала дёргаться, я прислонился к стене, долго не мог отдышаться. Сердце колотилось так быстро, наверное, тысячу ударов в минуту. Я тёр лицо, постепенно приходя в себя, руки были мокрые, скользкие от порошка.
Я отдавал себе отчет в том, что я наделал. Я знал, что мне пиздец. Светка так и лежала головой в воде, в этом замоченном белье. Мне хотелось вытащить ее, последний раз посмотреть на ее лицо, но я не смог. Впрочем, это было уже не важно. Я вымыл в раковине руки, лицо, вытерся полотенцем. Потер им рубашку, она спереди была мокрая насквозь.
Потом я нашел светкину сумочку, вытащил из ее кошелька деньги, пересчитал, там было рублей двести. Из глаз сами собой полились слезы, когда я держал эту замшевую черную сумочку, такую родную, светкину! Но мне нужны были деньги, а Светке они больше не пригодятся. Я не мог терять время, поехать домой за вещами, деньгами. В любой момент могла вернуться ее мамаша, мне надо было срочно валить куда-нибудь. Куда-нибудь очень далеко. Когда обувался, не смог даже шнурки завязать, руки тряслись как у нарика. Заправил их в кроссы просто, чтоб не наступить.
Через полчаса я был уже на вокзале. Стоял возле автобуса и курил светкин Вог. Рядом толпились люди, они тоже курили, разговаривали, смеялись. Я пытался нащупать в себе внутренние перемены и не мог. Я был таким же, как раньше. Только с БОЛЬШИМИ траблами. Мне было жалко Светку, но еще больше мне было жалко себя. Папа, мама, сестра, друзья… Я их больше никогда не увижу. Сказать, что мне было ОЧЕНЬ хуево – не сказать ничего. Я знал только, что если меня поймают, придется резать себе горло, по-другому никак. Я нащупал нож в кармане, и мне похуёвело еще больше.
Народ стал залезать в автобус. Я сделал последнюю затяжку, растоптал окурок и тоже полез. Все расселись, дверь закрылась, и мы покатили в Москву. Я прислонился щекой к окну и включил плеер. Стал искать какую-нить песенку под настроение.
«Я тебя замучаю любо-о-овью могучею! Жаркою, опасною, и разнообразною-ю-ю-ю-ю-ю-ю!» - заорал в ушах «Тайм-аут». Да-а, пиздец, очень в тему! И я улыбнулся.