Как-то раз Афанасий и Шванц вышли подышать воздухом будущей Казахстанской пустыни, а пока просто степи со своими тюльпанами, птичками, мелкими подземными бурундуками и небом без признаков облаков, несущих бурю. Не бойся, сказал Афанастий Бертольду, тут буря не грянет, гляди, тут вообще никого нет.
Шванц огляделся. Вся степь была полна народом и стадами. Да, согласился он, тут буря вряд ли. И друзья стали отдыхать. Они разожгли костерок из остатков тары, откуда они уничтожили вчера все указания 132-х руководителей, поймали отбившегося от стада барана, и посадили его рядом. Афанасий хотел было прирезать источник мяса и впоследствии съесть шашлык, но Шванц, который в этот момент исповедовал искаженный буддизм, стал возражать. Он посадил барана рядом, обнял его за кудрявую голову, прижал к груди и заснул, приголубленный теплом домашнего животного. Афанасий стал помешивать кочергой угольки, он смотрел в небо, которое стало темнеть, появлялись первые загадочные звезды. Искры летели в небо.
Да, сказал вдруг голос на чистом русском языке, помучался я с этими искорками, и звездочки не только из моих глаз вылетали. Афанасий мгновенно открыл чемодан и выхватил пистолет. Резко повернув шею, он увидел мирно стоящего рядом пастуха. Вы, сказал пастух, баранчика-то верните, когда ваш товарищ отдохнет, а то мне отвечать придется.
Выглядел это пастух немного странно. На нем были голубые галифе с красной полоской, вместо сапог плетеные сандалии импортного производства и куртка, напоминающая пиджак, с надписью Versaче. На голове не было ничего, только огромное количество волос, которые совершенно спутались, перемешались, отчего приобрели вид папахи.
Ты кто? удивленно спросил Афанасий. Бывший секретный курьер Каменевский, вздохнув, ответил пастух, вы ведь не люди? Тогда, если хотите, я вам кое-что расскажу, устал скрывать внутри себя историческую правду. И посмотрел уныло на Афанасия. Афанасий посмотрел на Шванца, тот спал. Ладно, махнул рукой Афанасий и спрятал пистолет, рассказывай сказку, я послушаю.
Пастух Каменевский обрадовался, привычно уселся по-восточному у костра и начал свой рассказ, грея одновременно протянутые к огню ладони.
Я - из старых-старых революционеров. Когда я стал им, в смысле революционером, то нас называли тогда возвышенно - революционщики. И я по-молодости думал про население, про счастье населения. У меня была опасная и полная романтики жизнь, мы существовали на подачки пресыщенных капиталистов, вырождающихся дворян и доходы от грабежей денег законных властителей. Жить было весело, но трудно, денег не хватало. Мы пробовали работать в цехах и полях, но там много не заработаешь, а мы любили жить интересно и ездить регулярно в эмиграцию. А там, как вы знаете, или не знаете? короче, там вообще иностранные деньги требовались. А женщины с нас тоже требовали не по своим талантам, а что делать - приходилось платить. Тут пастух задумался и мечтательно замолчал.
Ну, толкнул его Афанасий. Что ну? недовольно спросил его Каменевский, теперь тут вообще баб нету, тут козочка у меня есть одна. Да ты про революцию давай, велел Афанасий, про баб мы сами знаем.
Так вот, продолжил бывший курьер, ты кино-то смотришь? Вот у нас все, как в кино и случилось, не зря Вовка сказал, что кино в его жизни самое приятное, от видика его не оторвать было. Короче, скоро мы почувствовали, что если и дальше так дело пойдет - то мы обеднеем и тоже превратимся в население, а кому это надо? Вот Вовка-то и придумал всё. Он один раз, когда отдыхал в эмиграции на водах, встретил там одного химика, Марком его звали, Карла Марко, из итальянцев, потомок Колумба. Весь в чирьях ходил, но семью имел огромную, всё указания детям своим писал, как жить надо, чтобы с голоду не помереть. И вот этот химик был на самом деле голова. Сначала он Вовке задешево динамит продавал, который его семейство в подвале получало из подручных материалов, а потом как-то раз, вопросительно глядя, предложил испытать одну штуку, он в честь себя его маркотик назвал. Оказалось - замечательная штука. И себе хорошо, и населению приятно. Это потом населению стали давать разные замены, говно всякое органического происхождения, а тогда все этот маркотик получали.
Так вот Вовка сразу сообразил, что вот это и есть главное, так и до смерти можно прожить. Он тогда, да и потом, решительный был, хотя и грубоватый. Вот он этого Марка зарезал в постели и всё его семейство тоже, а дом пожёг. Иначе нельзя было, секрет маркотика нельзя было из партии выпускать. Иностранные революционщики стали было требовать тоже, прослышали краями ушей. Ну, им давали немного, чтоб с голоду не подохли.
Странно, сказал Афанасий, а мы тут немного по-другому всё представляли. Да откуда же вам знать-то! засмеялся пастух, у нас за разглашение сразу того, никаких тебе революционных троек, помер во сне и точка. Слушай лучше дальше.
Вовка не зря у нас самый головастый был, и братан его бандюган тоже умнейший человек был, но его на заре еще повесили. Так вот Вовка придумал лабораторию в Цурихе построить на Базельских островах, и там этот маркотик производить в достаточных количествах. А наши все уже к тому времени крепко на него подсели, поэтому никто не возражал, а которые только водку пили, их мало было, меньшевички, смеясь, мы их называли, так меньшевичков мы упраздняли. И стали мы марткотик, который для конспирации Искрой назвали, производить в сумасшедших количествах. Вагонами, составами в Россию гнали! Золотое время было. Да только в 1905 году здорово все уж очень обкурились и стали буянить. Даже театральная публика это замечать стала. Ну и царь, делать нечего, приказал для порядку всех пострелять. А от пули никакая Искра не поможет. Кстати, тогда и родилась пословица: против лома нет приёма. Это у нас один сильно употреблявший, Каляевский его звали, с ломом и этим криком побежал баррикаду создавать. Три шага пробежал, тут его и шлепнули, это против пули нет приема. И против пули есть, перебил пастуха Афанасий, но это неважно, продолжай.
После этих событий с Искрой начался перебой, продолжил Каменевский, зябко поежился и поворошил угли в костре, придвигая к себе. Лабораторию, короче, перенесли в столицу, тут сохраннее будет, это Вовка решил. Он к этому времени с двумя женами уже жил, у него крыша поехала понемногу уже. Но уже у нас и другие химики были, они во всем разобрались и стали процесс поддерживать. Да тут немцы про Искру пронюхали, а они деловитые были и порядок любили. Решили, короче, сами маркотик производить. И напали на матушку Россию в виде прикрытия, все население стало в результате страдать. Неужели это из-за меня? любил в то время Вовка свою Инеску спрашивать. Инеска-то молчала в ответ, только головой качала, а вторая Наденька успокаивала и зобом трясла, это она и посоветовала Вовке царя кокнуть. Мы, сказала ему тогда Наденька, новый мир построим и точка, ты помрешь скоро, так что торопись, людям жить дальше надо.
А я, вздохнул пастух, к тому времени уже видным курьером был, весь маркотрафик по северным губерниям контролировал. Эх, какие у меня ребята тогда были, особенно из латышей, мы им совсем мало платили, они за пакетик Искры были готовы на всё, крестьян резали почем зря, крестьяне почему-то больше картошку предпочитали, не поддавались агитации. Тут Каменевский мечтательно потер руки, а Афанасий брезгливо поморщился.
И вообще много иностранцев тогда за нас и против воевали, до сих пор не могу понять, чего им дома не сиделось, продолжил пастух. Но победили мы, и всё благодаря Искре. К тому времени мы её переименовали, Голубой Звездой назвали, тогда все с голубыми звездами на шапках ходили, еще царь этих шапок пошить приказал, а нам достались. Время тогда наступило беспокойное, много всяких стали употреблять, и все, суки, считали себя главными. У всех такие чемоданы на ремне болтались, тут пастух покосился на Афанасия. Как получали чемодан - так главными себя считать начинали. Они иногда были правы, заметил Афанасий. Это бы еще ничего, сказал пастух, но начались трения разные, пути маркотрафика стали менять. Все тогда передрались, служебные записки друг на друга стали писать, многих тогда расстреляли, все сволочи были, и правильно. По лагерям население расселять стали! Вот это зря, хотя наш старший тогда сказал, что иначе всем хана. Он после Вовки хозяйство принял, он не химик был, бомбист-практик, у него, не поверишь, лоб был в два пальца шириной! Как у меня сейчас. И тут пастух снял свою прическу.
Ничего себе! воскликнул Афанасий, зачем это ты? Маскируюсь, ответил Каменевский, хитро щурясь, я-то сбежал во-время, сюда подался, здесь не найдут. И встал. Смотрите, ваш товарищ просыпается, баранчика-то вернуть надо бы. Действительно, Шванц протирал глаза. Кто это? спросил он удивленно, какой-то он нехорошим кажется. Сволочь беглая, сказал Афанасий, но мы его отпустим, он носитель информации. Без барана пойдешь, ты вот что, скажи-ка, а что дальше было? Пастух затрясся от страха, но ответил довольно нагло: что, что, а сами не видели, что? Синтетика пошла, вот что! Никита не зря химизацию всего мира назначил! Отдайте барана, умоляю детьми!
Нет у него детей, сказал Афанасий Шванцу, и никогда не было, он одиноко пасет. Не получишь своего барана, пускай тебя немного накажут, заслужил ты побольше, да и получишь всё, но позже. Тут скоро целину пахать станут, тут тебе и конец. Готовься, сволочь, марш! И Афанасий затопал ногами. Шванц машинально тоже топнул ногой, земля заколыхалась, и пастух побежал.
Приятели, разом дунув, погасили костерок, Шванц взял барана под мышку и полез в вагон. Летучий Паровоз тронулся. Но через 30 км остановился. Около вагона стояла круглая чумазая казахская девочка и во все глаза глядела на чудесную повозку. Ну до чего симпатичный ребенок! сказал Афанасий, подхватил девочку на руки и расцеловал в обе щеки. На тебе барашка! сказал Шванц и погладил её по голове. Теперь можно ехать, скомандовал Афанасий, на Волочаевку, к океану!